Ab imo pectore
Хех, нашла свой старый рассказик...прямо под настроение)
Была холодная осенняя ночь. В городе повсюду горели огни, осоловевшая от выходных, молодежь небольшими компаниями прогуливалась по улицам, временами окружая себя не слишком трезвым и не в меру громким смехом. Порой возникали споры, которые немедленно разрешались чьим-нибудь укором, хотя некоторые доходили до пьяной драки. Это, обычно случалось где-то в подворотне. Так что понять о том, что происходит, можно было лишь по звукам, и, надо сказать, не трудно было догадаться…
В желтовато-оражневом с красноватым намеком свете многочисленных фонарей, одиноко стоявших у дороги, шла женщина лет тридцати. В забавной красной шапочке с вуалью, что немного прикрывала ее безразличные ко всему окружению глаза. Большие серо-голубые глаза, в которых искрами играл все тот же свет фонарей. Неторопливыми мелкими шагами она шла той независимой походкой, с какой может идти человек, которому абсолютно безразличен весь мир. Невысокий толстый каблучок черных ботильонов, больше напоминающих бальные туфли отбивал приглушенный ритм, в котором эта дамочка жила. Ее длинное темное пальто было без одной пуговицы – потерялась как-то по дороге… И уж точно женщина не хотела заниматься совершенно бесполезным делом, таким как пришиванием новой. Эти вещи вообще ее не касались. Никогда.
Плавно проходя мимо молодых людей, которые, намекая на свою мнимую крутизну, присвистывали ей вслед, или же выбрасывали пустые пошлые фразочки, которые, быть может, и задели какую-нибудь молодую девушку, но только не ее. Наслушалась, знала, все это прошло, пролетело и теперь уже покрылось толстым слоем пыли. Усмехнувшись этой еще юношеской наивности и глупости, она двигалась дальше, вдыхая городской ночной воздух, иногда пропитанный сигаретным дымом, или же выхлопным газом какой-либо старой машиной, что проезжала мимо.
Ей нравилось смотреть на город, на его жителей в теплом, даже пламенном свете фонарей… Неоновые буквы названий ночных клубов и казино меняли их лица, у кого-то они открывали алчность в глазах, у кого-то разрывали костюм дневного смельчака, и выявляли неприкрытый страх, из-за которого, как ей казалось, должно быть стыдно, как нагой девушке.
Еще более забавно было почему-то наблюдать за одинокими дамами, боязливо озиравшимися вокруг. «Ну конечно, маньяки… И снайперы на крышах. Какие жалкие» - каждый день эта мысль возникала, чуть ли не минута в минуту, соблюдала просто поразительную пунктуальность для мысли вообще, особенно если учесть тот факт, что сама мысль довольно редко рождается в голове в одинаковой формулировке.
Она знала эту дорогу только такой. Именно ночью, в определенные полтора часа, и ни минутой раньше. Это было ее время, ее измерение, в котором она чувствовала себя хозяйкой банкета, и позволяла себе думать, что все в эти немногочисленные минуты живет ради нее. Закрытыми глазами она могла найти дорогу в свой небольшой ресторан. И вот сейчас она уже видела его, хоть перед ней была стена из старых домов, оживших в ночной жизни, вместе со всеми. Ровно сто двадцать пять ее небольших шагов, ровно сто двадцать пять раз услышать ритм своей трехчасовой ночной жизни…И все вернется в прежнее русло… На целый день…
Перед глазами знакомое здание – она помнила его наизусть – и обшарпанная дверь служебного входа…
Эта дамочка никогда не запоминала момента, как снимала свое пальто и милую шапочку, как поправляла макияж в своей родной маленькой гримерке, представляющей собой отремонтированную каморку со столом зеркалом и стулом. Пять минут, как и всегда, она, опираясь руками на стол, смотрела в свое отражение в тусклом свете помятого многочисленными падениями светильника. Смотрела в свои глаза, изображала то грусть, то радость, меланхолию и невинность, страсть, и снова возвращалась к своему какому-то великодушному безразличию… Тусклый блеск в глазах. А что было бы, не будь его вообще? Была бы темнота…Возможно…
В центре миниатюрной сцены эта незнакомка садилась на стул с подлокотниками, совершенно без каких-либо колебаний, уверенным и немного грубоватым движением закидывала руку на спинку стула, и ждала. Официант, зная весь ритуал, привычно с приветливым кивком головы преподносил ей бокал красного полусухого вина, она вдумчиво всматривалась в его блики, в золотистые искорки от приглушенного света, создающего интимную обстановку, в рубиново-красный цвет напитка, а контрабас тем временем задавал медленный ритм, нагоняющий на всех посетителей спокойствие, и…да пожалуй то безразличие, в каком находилась в ту минуту незнакомка, сидящая на стуле.
Снисходительным, но все же безразличным взглядом она смотрела на молодых и не очень людей, ведь она была хозяйкой этого небольшого спектакля, она приветствовала своих гостей, позволяла им слышать свою душу, ожившую в ночной час.
Медленная джазовая музыка, совершенно непринужденная и почти незаметная – идеальная музыка. Та, которая сливается с душой настолько, что ты ее не замечаешь, а слышишь лишь тихий гул от разговоров, звук от столовых приборов, соприкасающихся с тарелкой. Пухлые губы, накрашенные темно-красной помадой в тон вину, что было в бокале, чуть приоткрылись, и ее душа избавилась от телесной оболочки. Словами, выливавшимися в мелодию, она словно подлетала ко всем и каждому, легко касалась их лица, их души, и растворялась в ритме музыки, которая выпивала ее, как и незнакомка свое вино в коротком проигрыше. Но вот слова закончились, звуком струн контрабаса, перекатывающимися звуками старого рояля душа певицы возрождалась, а тихие аплодисменты возвращали ее окончательно в свою былую телесную оболочку. Она подарила им свое безразличие к жизни, свою свободу, непринужденность и непоколебимость. С минуту слушая возобновившийся звук вилок и ножей, спотыкающихся об очередное блюдо, женщина видела во всех них отражение своей души, после чего вставала и уходила. Пустой бокал заменял ее, стоя на стуле, который все еще находился под лучом света.
Привычным скрипом дверь выпустила женщину на улицу, и в ноздри сразу ударил приятный прохладный воздух. Она сделала шаг…другой… Уловила свой ритм, который сама только что задала, и, повинуясь только лишь ему, поправив дамскую шапочку изящным движением руки, растворилась в ночном городе, оставляя за собой только лишь ритм…ритм своей жизни…
Была холодная осенняя ночь. В городе повсюду горели огни, осоловевшая от выходных, молодежь небольшими компаниями прогуливалась по улицам, временами окружая себя не слишком трезвым и не в меру громким смехом. Порой возникали споры, которые немедленно разрешались чьим-нибудь укором, хотя некоторые доходили до пьяной драки. Это, обычно случалось где-то в подворотне. Так что понять о том, что происходит, можно было лишь по звукам, и, надо сказать, не трудно было догадаться…
В желтовато-оражневом с красноватым намеком свете многочисленных фонарей, одиноко стоявших у дороги, шла женщина лет тридцати. В забавной красной шапочке с вуалью, что немного прикрывала ее безразличные ко всему окружению глаза. Большие серо-голубые глаза, в которых искрами играл все тот же свет фонарей. Неторопливыми мелкими шагами она шла той независимой походкой, с какой может идти человек, которому абсолютно безразличен весь мир. Невысокий толстый каблучок черных ботильонов, больше напоминающих бальные туфли отбивал приглушенный ритм, в котором эта дамочка жила. Ее длинное темное пальто было без одной пуговицы – потерялась как-то по дороге… И уж точно женщина не хотела заниматься совершенно бесполезным делом, таким как пришиванием новой. Эти вещи вообще ее не касались. Никогда.
Плавно проходя мимо молодых людей, которые, намекая на свою мнимую крутизну, присвистывали ей вслед, или же выбрасывали пустые пошлые фразочки, которые, быть может, и задели какую-нибудь молодую девушку, но только не ее. Наслушалась, знала, все это прошло, пролетело и теперь уже покрылось толстым слоем пыли. Усмехнувшись этой еще юношеской наивности и глупости, она двигалась дальше, вдыхая городской ночной воздух, иногда пропитанный сигаретным дымом, или же выхлопным газом какой-либо старой машиной, что проезжала мимо.
Ей нравилось смотреть на город, на его жителей в теплом, даже пламенном свете фонарей… Неоновые буквы названий ночных клубов и казино меняли их лица, у кого-то они открывали алчность в глазах, у кого-то разрывали костюм дневного смельчака, и выявляли неприкрытый страх, из-за которого, как ей казалось, должно быть стыдно, как нагой девушке.
Еще более забавно было почему-то наблюдать за одинокими дамами, боязливо озиравшимися вокруг. «Ну конечно, маньяки… И снайперы на крышах. Какие жалкие» - каждый день эта мысль возникала, чуть ли не минута в минуту, соблюдала просто поразительную пунктуальность для мысли вообще, особенно если учесть тот факт, что сама мысль довольно редко рождается в голове в одинаковой формулировке.
Она знала эту дорогу только такой. Именно ночью, в определенные полтора часа, и ни минутой раньше. Это было ее время, ее измерение, в котором она чувствовала себя хозяйкой банкета, и позволяла себе думать, что все в эти немногочисленные минуты живет ради нее. Закрытыми глазами она могла найти дорогу в свой небольшой ресторан. И вот сейчас она уже видела его, хоть перед ней была стена из старых домов, оживших в ночной жизни, вместе со всеми. Ровно сто двадцать пять ее небольших шагов, ровно сто двадцать пять раз услышать ритм своей трехчасовой ночной жизни…И все вернется в прежнее русло… На целый день…
Перед глазами знакомое здание – она помнила его наизусть – и обшарпанная дверь служебного входа…
Эта дамочка никогда не запоминала момента, как снимала свое пальто и милую шапочку, как поправляла макияж в своей родной маленькой гримерке, представляющей собой отремонтированную каморку со столом зеркалом и стулом. Пять минут, как и всегда, она, опираясь руками на стол, смотрела в свое отражение в тусклом свете помятого многочисленными падениями светильника. Смотрела в свои глаза, изображала то грусть, то радость, меланхолию и невинность, страсть, и снова возвращалась к своему какому-то великодушному безразличию… Тусклый блеск в глазах. А что было бы, не будь его вообще? Была бы темнота…Возможно…
В центре миниатюрной сцены эта незнакомка садилась на стул с подлокотниками, совершенно без каких-либо колебаний, уверенным и немного грубоватым движением закидывала руку на спинку стула, и ждала. Официант, зная весь ритуал, привычно с приветливым кивком головы преподносил ей бокал красного полусухого вина, она вдумчиво всматривалась в его блики, в золотистые искорки от приглушенного света, создающего интимную обстановку, в рубиново-красный цвет напитка, а контрабас тем временем задавал медленный ритм, нагоняющий на всех посетителей спокойствие, и…да пожалуй то безразличие, в каком находилась в ту минуту незнакомка, сидящая на стуле.
Снисходительным, но все же безразличным взглядом она смотрела на молодых и не очень людей, ведь она была хозяйкой этого небольшого спектакля, она приветствовала своих гостей, позволяла им слышать свою душу, ожившую в ночной час.
Медленная джазовая музыка, совершенно непринужденная и почти незаметная – идеальная музыка. Та, которая сливается с душой настолько, что ты ее не замечаешь, а слышишь лишь тихий гул от разговоров, звук от столовых приборов, соприкасающихся с тарелкой. Пухлые губы, накрашенные темно-красной помадой в тон вину, что было в бокале, чуть приоткрылись, и ее душа избавилась от телесной оболочки. Словами, выливавшимися в мелодию, она словно подлетала ко всем и каждому, легко касалась их лица, их души, и растворялась в ритме музыки, которая выпивала ее, как и незнакомка свое вино в коротком проигрыше. Но вот слова закончились, звуком струн контрабаса, перекатывающимися звуками старого рояля душа певицы возрождалась, а тихие аплодисменты возвращали ее окончательно в свою былую телесную оболочку. Она подарила им свое безразличие к жизни, свою свободу, непринужденность и непоколебимость. С минуту слушая возобновившийся звук вилок и ножей, спотыкающихся об очередное блюдо, женщина видела во всех них отражение своей души, после чего вставала и уходила. Пустой бокал заменял ее, стоя на стуле, который все еще находился под лучом света.
Привычным скрипом дверь выпустила женщину на улицу, и в ноздри сразу ударил приятный прохладный воздух. Она сделала шаг…другой… Уловила свой ритм, который сама только что задала, и, повинуясь только лишь ему, поправив дамскую шапочку изящным движением руки, растворилась в ночном городе, оставляя за собой только лишь ритм…ритм своей жизни…